Хоккей — моя стихия

admin, 17.07.2013 | Ваш отзыв

Слово о тренере.

 

Я убежден, что хоккеист — и как спортсмен и как личность — представляет собой некую равнодействующую тех влияний, что оказывали на него тренеры. И если вы внимательно приглядитесь к игре Александра Мальцева, Владимира Шадрина или Бориса Михайлова, то сможете обнаружить плоды труда многих тренеров. Что же это за человек — тренер? Каким он должен быть? На эти вопросы одним словом не ответишь.

Тренер должен быть и специалистом, и администратором, -и тактиком, и педагогом, и психологом, и философом. Тренер един во многих лицах, это человек многих знаний, очень объемных знаний. Работать с людьми намного сложнее, чем с машинами. Этим я и объясняю, что теперь спортивные команды и в хоккее, и в футболе, и в баскетболе возглавляют два, а то и три тренера. У каждого спортивного педагога, как и у каждого человека, есть свои сильные и слабые стороны. Но у тренера они более обнажены, чем у человека любой другой профессии. Тренер, как и учитель, сдает экзамены каждый день, а не только в дни чемпионата страны или Олимпийских игр. О тренере чаще всего судят по очкам, набранным его командой. Много побед — хорош тренер, мало — плох. Потому и называют матч или чемпионат его экзаменом. Но тренер — это и педагог. Он ежедневно, а не только в дни матчей общается со своими воспитанниками. Он каждый день перед их глазами, рядом с ними. Потому я и говорю о каждодневном испытании. Мне повезло, я работал со многими выдающимися специалистами и педагогами, внимательно к ним присматривался и прислушивался, и все-таки я не рискую утверждать, что все тренеры должны быть такими, как, например,  Анатолий Владимирович Тарасов или Борис Павлович Кулагин, Константин Борисович Локтев или Аркадий Иванович Чернышев. Да и как скучно было бы жить, если бы все тренеры стали походить один на другого! На наше счастье, тренеры разные, и потому и отличаются друг от друга команды, потому и исповедуют они разные стили игры. Команда — это более или менее удачное воплощение в жизнь замысла тренера, и у каждого хоккейного педагога та команда, которую он заслуживает. В силу разных причин положение тренера в хоккее более стабильно, нежели в футболе. Наши ведущие хоккейные специалисты имели возможность работать в своих клубах по десятку, а то и более лет, а Аркадий Иванович Чернышев бессменно возглавлял столичное «Динамо» около четверти века. На протяжении многих лет трудно было представить себе ЦСКА без Анатолия Владимировича Тарасова, воскресенский «Химик» — без Николая Семеновича Эпштейна, а рижское «Динамо» — без Виктора Васильевича Тихонова. Тренеры определяют лицо своих команд, их игровой почерк, и, когда уходит спортивный наставник, игра команды меняется. Иногда постепенно, а иногда сразу. В 1972 году чемпионат мира впервые проводился отдельно от Олимпийских игр. Я говорил уже, что на Белой Олимпиаде в Саппоро в сборной СССР Борис Михайлов и Владимир Петров выступали вместе с Юрием Блиновым, а я играл в составе так называемой системы. Сыграли мы в Саппоро как будто неплохо. Завоевали олимпийское золото, и вдруг Чернышев и Тарасов, которые руководили сборной бессменно с 1963 года, подали заявление об отставке. Мы были огорчены, потрясены. Как же так? Сборная команда под их началом выиграла подряд три Олимпиады и девять чемпионатов мира, а они уходят. Казалось, что это невозможно! Но отставка их была принята, и сборную возглавили Всеволод Михайлович Бобров и Николай Георгиевич Пучков. И вот эта-то смена убедительно показала, как велика роль тренеров в команде. Мой партнер по матчам в Саппоро Анатолий Фирсов на первенство мира в Прагу не поехал: тренеры решили не включать его в состав сборной. Вместо Фирсова играл Александр Мальцев, а Цыганков стал выступать не как полузащитник, регулярно подключающийся к атаке, а как защитник. Саша Мальцев намного моложе Анатолия Фирсова, в его игре было больше страсти, азарта, но у него в ту пору было меньше игровой практики, опыта, умения разобраться в происходящем. Фирсов играл оттянутым нападающим, вторым хавбеком, а Мальцева неудержимо тянуло вперед, ему хотелось забивать голы, играть на острие атаки — ведь он прирожденный нападающий. И потому кому-то из нас — то Викулову, то мне — приходилось оставаться вместо Саши сзади, помогать своим защитникам. Саша получил приз лучшего нападающего чемпионата мира, викулов стал самым результативным нападающим, а, в общем, слаженной игры не было, хотя нельзя сказать, что мы обижались друг на друга или мало помогали друг другу. Но то ли мы излишне старательно играли друг на друга, то ли, наоборот, каждый из нас проявлял ненужную инициативу и брал всю игру на себя — до сих пор точно сказать не могу,— но сыграли мы в Праге не так, как могли бы. Да и в обороне действовали неважно. Резкая смена тренеров не могла не отразиться на на-, шей игре, а времени сыграться у нас не было. Но, кроме стилевых различий в почерке того или иного тренера, есть у них всех и общая черта — единое понимание хоккея: ведь школа игры у них общая — советская. И это помогло нам вскоре найти общий язык с новым тренером сборной Бобровым… Я начал учиться у больших тренеров еще до того, как меня включили в сборную страны, и потому получил немалое преимущество перед многими моими товарищами. Мальчишкой попал я в ЦСКА, а там с нами возились не только те тренеры, что прямо отвечали за детские команды, но и их более опытные коллеги, работающие с мастерами. Они опекали юных спортсменов, контролировали их учебу, и мы росли быстро. Моим первым наставником был Виталий Георгиевич Ерфилов. Про таких говорят, что они обладают хорошим глазом. Володя Лутченко, Владислав Третьяк, Вячеслав Анисин, Александр Бодунов, Юрий Лебедев — все они прошли через руки Виталия Георгиевича. Заботливый, душевный человек, он мог прийти ко мне домой, если я пропустил тренировку, чтобы узнать, не заболел ли я. Он постоянно интересовался нашими отметками, взаимоотношениями со школой и учителями. Интересовался тренер и отношением родителей к хоккею, расспрашивал их, как мы ведем себя дома, помогаем ли по хозяйству, не отказываемся ли помочь, ссылаясь на занятость. И мы относились к Виталию Георгиевичу, как к одному из членов семьи. Многим обязан я Борису Павловичу Кулагину. Именно он угадал во мне задатки хоккеиста. Это он посоветовал Анатолию Владимировичу Тарасову отозвать меня из армейской команды. И научил меня Кулагин многому и, главное, исподволь привил трудолюбие, способность переносить тяжелейшие нагрузки, без которых немыслим сегодняшний хоккей. В детстве я считал, что хоккей — это вечный праздник, но когда подрос, когда стал тренироваться в армейском клубе, то увидел игру совершенно иной. Я понял, что тренировка — это большой труд, я понял, что хоккей — это не только сбор урожая, но и уход за будущим урожаем. Фигурист Александр Зайцев как-то мне рассказывал, что к Ирине Родниной и к нему обращаются девочки и мальчики с письмами, проникнутыми восторгом и легкой завистью. Жизнь, мол, у вас — праздник: сверкающий лед, цветы, овации, переполненные стадионы, путешествия в разные страны. И сколько бы Зайцев ни напоминал, что выступление фигуристов длится всего пять минут, а подготовка к этому выступлению — месяцы и годы, юные поклонники спорта почему-то этому не верят. Не верил рассказам о громадных нагрузках большого спорта и я, думал — запугивают, но вот в команде ЦСКА осмотрелся, поговорил с тренерами и понял, что знал хоккей лишь понаслышке. Хоккей не терпит лентяев, хвастунишек, говорунов, и это Борис Павлович Кулагин объяснил мне без лишних предисловий. Только любовь к хоккею, беззаветная, безоговорочная, может тебе помочь. Если нет у тебя трудолюбия, забудь о клюшке. — Если ты плохо поработал на тренировке,— втолковывал мне Кулагин,— это не просто прогул, а шаг назад. Тренировка должна тебе давать больше, чем сама игра. Играя вполсилы, команда иногда добивается победы, а в тренировке всегда надо действовать в полную силу, не жалея себя. Борис Павлович умеет подойти к каждому игроку, он тонко учитывает особенности характера спортсмена, и самый убедительный пример его педагогического мастерства — история взлета команды «Крылья Советов». Когда после демобилизации Борис Павлович принял «Крылышки», команда играла ни шатко ни валко, на медали не рассчитывала, но и высшую лигу не покидала. И вот началось обновление коллектива. Один за другим появлялись в «Крылышках» новые игроки. Что же это были за хоккеисты? Многие считали, пытаясь объяснить победу «Крылышек» на чемпионате страны, что Кулагину удалось привлечь игроков посильнее армейских. Это не так. Хоккеистов Кулагин действительно подобрал приличных, но никак не выдающихся. Не было среди них мастеров масштаба Якушева или Лутченко, Мальцева или Гусева, но чемпионами они все-таки стали. Стали благодаря настойчивости, педагогическому искусству Бориса Павловича. Он собрал игроков, от которых по тем или иным соображениям отказались другие клубы, собрал «безнадежных», «неперспективных» и нашел ключ к сердцам двух десятков хоккеистов. Сумел доказать им, что у них большое будущее, и ребята поверили в себя, поверили в свое право стать сильными, поверили, что могут играть не хуже, чем хоккеисты сборной, и сами могут попасть в сборную. Умение Бориса Павловича объяснить хоккеисту, что к чему, я почувствовал особенно хорошо осенью 1972 года. Проводилась первая серия игр советских хоккеистов со сборной HXJ1. Четыре матча сыграли мы в Канаде, четыре должны были провести в Москве. Нашу команду возглавляли Всеволод Михайлович Бобров и Борис Павлович Кулагин. Моими партнерами были Владимир Викулов и Александр Мальцев — о лучших товарищах и мечтать было трудно, но игра не ладилась. В Канаде мы выиграли два матча, один проиграли, и в одном была зафиксирована ничья. В Москве мы начали с победы, а во втором поединке уступили сопернику. В этой игре я получил травму и в третьей встрече не участвовал (вместо меня с Мальцевым и Викуловым играл Евгений Мишаков), и канадцы выиграли матч и по числу побед сравнялись с советской командой. К последнему, решающему матчу я поправиться не успел и совсем было примирился с этим, как вдруг приходит ко мне Борис Павлович Кулагин. Начал он издалека. Рассказал о травмах, которые преследовали его, когда он еще выступал на хоккейной площадке, а потом неожиданно спросил: — Как ты думаешь, повысится у спартаковцев настроение, если они узнают, что по какой-то причине не будут играть против них Харламов или Третьяк? — Конечно,— сказал я, еще не понимая, куда клонит Борис Павлович. — Вот-вот,— обрадовался он.— Значит, ты согласен, что отсутствие лидеров команды — это своеобразный допинг для канадцев? Я, конечно, согласился. Как тут не согласиться: я ведь давно заметил, что если дадут тренеры передохнуть Владиславу Третьяку, то наши соперники начинают играть с тройным усердием и тройной старательностью: раз нет Третьяка, значит, у ЦСКА можно выиграть. — Так вот, не будем давать этого допинга канадцам,— заключил Кулагин.— Они тебя знают и опасаются больше, чем других. Потому и нужно, чтобы ты вышел на последний матч. Сыграешь вполсилы, и то будет хорошо. Осторожненько катайся, на столкновения не иди… Пойми мое положение, сегодня нужно твое имя… И я вышел на последний матч с канадцами. Тот давний разговор с Борисом Павловичем я вспомнил спустя четыре года, когда наша сборная, возглавляемая Кулагиным, отправилась в Катовице на чемпионат мира по хоккею. В команде не было ни Владимира Петрова, ни Александра Гусева — хоккеистов, которых основательно побаиваются наши соперники, и угадать мысли и настроение тренера мне было нетрудно… Но вернемся к моей молодости, к урокам того тренера, сотрудничать с которым мечтал каждый хоккеист,— к урокам Анатолия Владимировича Тарасова. Анатолий Владимирович Тарасов требователен во всем, что так или иначе связано с хоккеем, и потому любое отклонение от правил, норм, традиций армейского клуба, любая, как он считает, измена хоккею строго наказываются. И если во время тренировки хоккеист (не важно, новичок или семикратный чемпион мира!) позволит себе передышку, не предусмотренную тренером, то провинившемуся, даже если он трижды олимпийский чемпион, житья на тренировке уже не будет. Однажды во время замятий у меня развязался шнурок ботинка, и я остановился, нагнулся, чтобы завязать его, а Тарасов, заметив, что я на несколько мгновений выключился из тренировки, тут же перешел на «вы», что являлось у него высшим признаком недовольства: — Молодой человек, вы украли у хоккея десять секунд и знайте, что наверстать их вам не удастся. Эпизод этот довольно показателен. Без труда я мог бы припомнить и дюжину других. Анатолий Владимирович дорожит каждой секундой тренировки и требует того же, как он однажды, сказал, «святого отношения» к нашей любимой игре и от всех спортсменов. Я попал к Тарасову, когда только начинал формироваться как мастер, играл и тренировался под его руководством многие годы и в ЦСКА и в сборной страны, и именно этот выдающийся тренер сыграл решающую роль в моей спортивной судьбе. Не занятиях, которыми руководит Тарасов, никогда не бывает пустот, простоев. Он всегда полон идей, порой весьма неожиданных, полон новых замыслов, которые нужно проверить сегодня, сейчас же. Не бывает так, чтобы Анатолий Владимирович пришел на занятия без новых упражнений. Он еще до выхода на лед разъяснит нам новинку и обязательно проверит, приняли мы его идею, поняли ли, для чего она необходима. Тарасова обуревали новые мысли и идеи и перед каждым матчем. С каждой командой Тарасов стремился играть по-разному. И если нам предстояли почти подряд два матча с главным нашим соперником — «Спартаком», то на каждую игру у него обязательно был продуман свой план действий. По Тарасову, тактическая, игровая дисциплина — это непреложный закон, но в то же время от нас требовали творчества, импровизации. Начинается матч. Все игроки еще под впечатлением напутствий тренера. Они играют строго в соответствии с предложенным планом, все идет как надо, и все-таки… Инициатива у нас, а счет не открыт. И вот звучит команда «Смена!». Усаживаемся на скамейку. На льду вместо нас другая тройка, а Тарасов встает со стула, подходит к нам, и мы слышим: — Вы что, роботы? Вы же художники, артисты! Вы все знаете. Вносите в игру свои краски. Больше хитрости! Его любимый вопрос был такой: чем ты обогатил свое задание? И совсем не просто было угадать грань между верностью истине и правом на домысел. Этому умению Анатолий Владимирович учил нас настойчиво, день за днем, сезон за сезоном, пока, наконец, хоккеист не осваивал искусство импровизации в рамках игрового задания. Мы знали, что наш тренер не прощает трусости, лени, халатного отношения к игре. Если кто-то в пылу схватки «заведется», нарушит правила и попадет на скамью штрафников, то тренер не будет сердиться, но если кто-нибудь из его учеников сыграет осторожно, трусливо, если кто-нибудь попросту испугается, уклонится от единоборства, а потом, маскируя свой промах, полезет драться, то ему достанется по первое число. Анатолий Владимирович любил сравнивать хоккей с боем. Он считал, что в спорте действуют те же нравственные и психологические законы: каждый имеет право рассчитывать на помощь партнера, товарища, и никто не имеет права подвести друга. Не устоишь, не выдержишь напряжения схватки — образуется брешь, залатать которую в ходе боя трудно. Максимализм знаменитого трепера не знал пределов. И этот максимализм не ограничивался бортами хоккейной площадки: вся жизнь, весь быт, утверждал Анатолий Владимирович, должны быть подчинены хоккею. Исключений из этого правила для настоящего мастера нет. И не .может быть. У меня не шел бросок. Бросал я хотя и неожиданно и точно, но не сильно, и тренер поставил передо мной задачу: когда в руках у меня нет клюшки, заменять ее теннисным мячом, сжимать и разжимать его, непрерывно вырабатывая силу рук. И я не расставался с теннисным мячом. Но однажды, торопясь в столовую, я забыл мячик, и Тарасов, тут же заметив, что мяча в руках у меня нет, строго спросил: — А где мячик? Я пытался объяснить, что иду обедать, но Анатолий Владимирович был непреклонен: — Куда бы ты ни шел, мяч должен быть с тобой. Заниматься с Тарасовым было интересно. Хотя и трудно. Очень трудно. Но усилия наши окупались сторицей. Многоопытный тренер замечал все, и это помогало спортсмену. Когда я был помоложе, Анатолий Владимирович буквально после каждого матча находил у меня недостатки, и я порой удивлялся. Ведь команда выиграла, и с крупным счетом, и наше звено набросало кучу шайб, — так в чем же дело? Но Тарасов утверждал, что я плохо маневрировал. Через два дня выяснялось, что маневр у меня стал получше, но я не использую смену ритма. А потом тренер обращал внимание на то, что я выдал всего лишь два точных паса. Анатолий Владимирович неизменно подчеркивал мои сильные стороны, но не давал возможности примиряться со слабыми. Перед каждым матчем он умело настраивал свою команду. Нас трудно было чем-нибудь удивить, и порой перед установкой на игру мы были настроены скептически: для чего лишние разговоры, мы и так все знаем? Знаем, чем силен «Спартак» и чем опасна сборная Чехословакии. И тем не менее Анатолий Владимирович нередко приводил нас в изумление, раскрывая ту или иную неведомую нам деталь, а то вдруг заводя разговор не о силе соперника, а о его слабости. А вот перед встречей с соперником слабым Анатолий Владимирович мог так расписать мощь и коварство хоккеистов «Сибири» или сборной Швейцарии, что у молодых игроков от волнения начинали предательски дрожать коленки. Но если в пределах хоккейной площадки Анатолий Владимирович, безусловно, наивысший судья и авторитет для всех хоккеистов — и новичков и ветеранов,— то за ее пределами он не раз подвергался критике. Одни полагали, что Тарасов абсолютно прав во всех своих конфликтах с игроками—это, мол, такая публика, им только сделай поблажку, сразу на голову сядут. Другие же полагали, что от тренера требуется более сердечное отношение к игроку, умение прощать его маленькие слабости, а если не прощать, то хотя бы понимать, ведь фанатизм порой утомляет. С Анатолием Владимировичем всегда было и интересно и вместе с тем тяжело. С ним не расслабишься, не пошутишь. Чувствуешь себя все время скованным. И все разговоры в конечном счете сводятся к одному — хоккею. А иногда так хочется расслабиться, забыть о нем. Иной человек — Аркадий Иванович Черны-шо». Не знаю, кто это счастливо придумал соединить вместе столь диаметрально противоположных, столь невообразимо разных людей и тренеров. Вроде бы они должны безоговорочно исключать друг друга. А они поразительно удачно дополняли. Я не берусь судить, как, каким путем приходили они к единому мнению о составе, который отправлялся в Любляну, Гренобль или Стокгольм. Я не знаю, что предшествовало той минуте, когда они объявляли план игры на предстоящий матч, когда высказывали нам замечания, девали советы. Знаю только одно: они выступвли всегда единым фронтом. Аркадий Иванович в отличие от Анатолия Владимировича отходчив, мягок, вежлив, неизменно спокоен — по крайней мере внешне. Он всегда сдержан и корректен. Чернышов умело успокоит хоккеистов, смягчит темпераментные, порой излишне резкие тирады своего коллеги, он весьма осмотрителен в выборе выражений и, кажется, никогда ничего не делает и не говорит, не взвесив предварительно все возможные «зав и «против». Разумеется, я знаю Аркадия Ивановича значительно меньше, чем Анатолия Владимировича, он ведь работал с нами, армейцами, только в сборной, тогда как Тарасова мы видели изо дня в день. Аркадий Иванович всегда был внимателен к игрокам, жил их заботами, к нему всегда можно было прийти «излить душу», даже в тех случаях, когда причиной огорчения были дела вовсе и не хоккейные. Он нас выслушивал с видимым интересом и вниманием, а как важно чувствовать, что твои жалобы или сомнения не в тягость собеседнику, не отвлекают его от более важных дел! Лейтмотив всего поведения Аркадия Ивановича в его отношениях с людьми был неизменен — спокойствие. Он как никто умел перед матчем искусно снимать неизбежное психологическое напряжение, вносить умиротворение в смятенные наши души. В 1969 году наша тройка дебютировала на чемпионате мира, сыграли мы, по общему мнению, успешно, но ошибок у нас было, конечно же, немало, и одна из них, моя личная, имела весьма печальные последствия. Матч второго круга между командами СССР и Чехословакии представлялся решающим для исхода всего турнира. В первом круге мы проиграли, но и чехословацкие хоккеисты, в свою очередь, уступили шведам. Наша же команда обыграла «Тре Крунур», и потому после первого круга все три сборные как по набранным, так и по потерянным очкам были в равном положении. То был последний чемпионат, в котором принимала участие команда Канады. Заокеанские хоккеисты проиграли свои матчи первого круга всем трем сильнейшим европейским командам. Вот почему при равенстве положения всех лидеров матчи второго круга приобретали вдвойне важное значение. И вот поединок с чехословацкой сборной начался для нас неудачно. Мы пропустили две шайбы, затем ценой громадных усилий отквитали их, и счет стал ничейным (шайбы забросили я и Анатолий Фирсов), и в третьем периоде, когда до конца встречи оставалось всего 12 минут, мы пропустили третий гол. И виноват в этом был я. Получив шайбу, я, как говорят в таких случаях, «завелся» и потерял ее в нашей зоне, дав возможность защитнику Хорешовски вывести свою команду вперед. Мы рванулись отыгрываться, и спустя полторы минуты Ярослав Холик забросил четвертую шайбу. Сборная СССР потерпела поражение. В нашей раздевалке после матча царила гнетущая тишина. Ужасная тишина. Никто из ребят не упрекал меня, кто-то даже, проходя, постучал клюшкой по моему щитку: не расстраивайся, мол, не убивайся, всякое случается. А я протирал коньки и думал о том, что из-за меня, из-за моей непростительной ошибки мы проиграли. Как же мне было стыдно! Шесть раз подряд наши ребята возвращались с мировых чемпионатов победителями, и вот я помешал им в седьмой раз получить золотые медали. Было от чего заплакать. И я заплакал. И тут же ко мне подошел Аркадий Иванович и абсолютно спокойно, вроде бы даже не утешая, сказал: — Ну, знаешь ли… Если ты так близко к сердцу будешь принимать каждую неудачу, то тебя не хватит надолго. Если бы Аркадий Иванович стал в ту минуту доказывать мне, что не все проиграно, не все потеряно, что есть еще кое-какие шансы, то я бы ему конечно же, не поверил. А тут будничность его слов вдруг вселила в меня надежду. Подумаешь, ошибся. Возьму и в следующей игре покажу, на что способен. Конечно, через несколько дней я понял, что Чернышев был страшно огорчен моей ошибкой, что он считал меня и вратаря Виктора Зингера виноватыми в поражении команды, но мне о моей вине перед командой Аркадий Иванович сказал только после того, как мы стали чемпионами… Да, мы все же стали чемпионами. Команда Чехословакии уступила шведским хоккеистам, которых мы обыграли вторично, и исход борьбы был решен в последнем матче, в котором мы встречались с канадцами. Мы выиграли этот матч и благодаря лучшей разнице заброшенных и пропущенных шайб добились невозможного. Впоследствии я научился беречь нервную энергию, а главное, верить в чудеса, без которых хоккей не может существовать. Конечно, я понимаю, что на чудо можно надеяться, но нельзя самому плошать. Но это уже вопрос, связанный с мастерством. И здесь мне еще раз хочется вспомнить другого тренера сборной, сменившего на этом ответственном посту Аркадия Ивановича Чернышева. Бобров был в свое время первоклассным хоккеистом, одним из сильнейших мастеров своего времени, и, разбирая игру, делая замечания спортсменам, он не однажды приводил примеры из собственного опыта, доходчивые, заставлявшие нас задумываться. Тот хоккей, в который играл Бобров и его товарищи, принес нам первые победы на чемпионате мира и на Олимпийских играх, но мы, их наследники, играем теперь иначе, действуем на других скоростях, и как же повезло мне и моим сверстникам, что Анатолий Владимирович Тарасов смог передать свой тренерский жезл одному из своих учеников, хоккеисту не вчерашнего, а сегодняшнего дня — Константину Локтеву. Локтев еще сравнительно молод, он хорошо помнит время, когда сам играл, и именно потому непреклонен в своей позиции. «Никаких скидок ветеранам — если хотите остаться на льду, чувствуйте себя молодыми»,— говорит он. «Наше время уходит быстро,— говорит он и старшим и младшим,— век хоккейный короток. Вот и советую не давать себе послабления, не жалеть себя, не беречься на занятиях, не успокаиваться тем, что в каком-то матче можно выехать за счет опыта, не особенно утруждая себя..;» Дорожите хоккейным долголетием — призывает Локтев и дает нам на тренировках такие нагрузки, что и Тарасову не снились. Да, Константин Борисович Локтев, мой нынешний тренер, представляет новое поколение спортивных педагогов. С его приходом все в нашем клубе вроде бы осталось тем же, но в то же время и изменилось. И не могло не измениться. Ведь хоккей сегодня не тот, что был вчера. А КАКОЙ ОН БУДЕТ ЗАВТРА! Главный судья поднял руку, посмотрел в сторону одних, затем других ворот, а рефери, расположившиеся за воротами, зажгли поочередно красный свет. К матчу все готово. И шайба вброшена в игру. А вот и первая наша удача: мы выиграли вбрасывание. Мой товарищ, овладевший шайбой, откатился чуть назад, к своей синей линии, передал черный литой кружок набирающему скорость партнеру,-и тот рванулся вперед. И сразу все пришло в движение. Мы мчимся к воротам спартаковцев, веером расходясь от товарища, владеющего шайбой, четверо наших соперников откатываются, а пятый приклеился к игроку, владеющему шайбой. Он отталкивает, оттирает его от шайбы, пытается поднять его клюшку, но тот уходит вперед, все увеличивая и увеличивая скорость. И вот мчится наперерез игроку с шайбой подмога — другой защитник, еще мгновение, и он всей своей массой, умноженной на огромную скорость, врежется в ведущего атаку. Так и есть! Сшиблись! Но наш товарищ лишь покачнулся, на ногах устоял, а вот шайба отлетела в сторону. Она уже у спартаковцев, и вот уже красно-белый клубок катится к противоложным воротам. Пас! Еще передача! Мощный щелчок! Вратарь парирует бросок, и шайба отскакивает к борту, но ее снова подхватывают спартаковцы. Их атака продолжается. Скорости нарастают. Пасы, финты, силовые приемы, броски, столкновения сливаются в один ослепительный вихрь, и трибуны, увлеченные жарким сражением, словно сдвигаются с места. Призывное «Шайбу!» гремит под сводами ледового дворца, и хоккеисты сменяются, не ожидая остановки игры, одна пятерка торопится покинуть площадку, а другая спешит ей на смену. Быстрее, быстрее! Шайба мечется по площадке, армейцы и спартаковцы, открывающие этим матчем новый сезон, играют, не жалея сил, их азарт передается зрителям, и гол, первый гол сезона, не остужает порыва… Я смотрю этот матч уже не по телевизору, а со скамьи запасных. Для меня катастрофа, травма, госпиталь в Лефортове ушли в прошлое. Я уже выхожу на лед, я уже тренируюсь, но пока не играю. И вот слежу за матчем со скамейки запасных. Но разве это не победа, что я смотрю матч не по телевизору, а рядом с моими товарищами? Я рвусь на площадку, рвусь в бой и завидую тем, кто ведет борьбу на льду. Но зато вынужденная пауза позволила мне увидеть хоккей со стороны, еще раз убедиться в том, как прекрасна эта игра! Да, я понимаю зрителей, ищущих «лишний» билетик. Их влечет, манит на стадион не желание узнать счет—ведь о результате матча сообщат радио и газеты. Они идут на хоккей, чтобы приобщиться к празднику, где скорости, краски, азарт сливаются в то неповторимое зрелище, что зовется хоккеем. Современный хоккей немыслим без ослепительного темпа — именно этот темп и придает ему особый колорит. Недаром Анатолий Владимирович Тарасов вот как описывал мастерство Анатолия фирсова: «В игре Анатолия поражает его скорость. Прежде всего скорость мысли. Порой мне кажется, что игра Фирсова состоит из непрерывного ряда озарений — в горячей, напряженной обстановке, мгновенно ориентируясь, он находит самые неожиданные решения. Затем скорость исполнения того или иного технического приема, паса, обводки. И в-третьих, скорость бега. Три скорости, взятые вместе и перемноженные. Он мыслит в игре, не отделяя задуманное от исполнения, думает синхронно с действиями и думает синхронно с поисками правильного решения». Мы, хоккеисты, не пытаемся соперничать с Евгением Гришиным, Ардом Схенком, Валерием Муратовым или Евгением Куликовым, олимпийскими чемпионами по скоростному бегу на коньках. У нас иная скорость, душа которой — смена ритма. Александра Мальцева догнать никто не может не только потому, что он стремителен в своих движениях. Вот он мчится что есть духу, и вдруг резкое торможение, мгновенная остановка — и уже нет рядом никого… Я вспоминаю Мальцева, наблюдая за игрой молодого нападающего из нашей третьей тройки. Все время он в движении, не останавливается ни на мгновение, а мне хочется крикнуть ему: «Да затормози хотя бы разок! Переведи дух, оглянись! Вот же шайба рядом!» Но он катится и катится, расходуя свою скорость впустую. Он не хозяин скорости, а ее раб. Настоящий мастер никогда не торопится зря, да и когда убыстряет темп, то не колирует других, а действует по-своему.

harlamov1

 

Харламовы:  старший и младший

 

 

 

Взять хотя бы Александра Якушева. Он уступает Мальцеву в маневренности, но зато великолепно использует преимущества своего высокого роста, гарантирующего ему за счет широко расставленных ног повышенную устойчивость и в силовой борьбе и в жестком столкновении на высоких скоростях. Якушев способен выдержать атаку самого мощного защитника, не теряя контроля над шайбой. Скорость в хоккее — это скорость умная. Вячеслав Старшинов никогда не спешил, но при этом никогда не опаздывал — он всегда был там, где нужно. А моя скорость — это скорость составления задач, которые не по силам разгадать защитникам. Перехитрить опекуна, поймать его на ложный прием, оставить его с носом доставляет мне, не скрою, величайшее удовольствие. Вот мчатся на меня два защитника, каждый размером с приличную гору, но я спокойно иду на сближение, показывая то одному, то другому, что намерен провести поединок именно с ним, а в последний момент проскакиваю между ними, как между Сциллой и Харибдой, к воротам соперника. Так забросил я в Канаде шайбу а матче с хоккеистами ВХА, и этот мой гол показывали потом несколько раз по телевидению. Но еще больше я люблю коллективные голы, голы, которые мы забиваем втроем — Борис Михайлов, Владимир Петров и я. В одну секунду следуют два паса в одно касание, шайба летит от моей клюшки к клюшке Бориса, от него в то же мгновение к Володе, и тот отправляет ее мимо защитников, мимо вратаря, выманенного вперед, в незащищенные ворота. Хоккей — моя стихия, счастливое увлечение, эта искрометная,темпераментная игра неиссякаема, как неиссякаема в человеке жажда соперничества и самоутверждения. Шайба снова в игре, снова вскипают страсти, снова скорости кажутся уже неподвластными хоккеистам, снова летит на тебя защитник, и ты знаешь, что уступить ему не имеешь права: ведь «трус не играет в хоккей». И игра эта торжествует, живет, влечет миллионы мальчишек, мечтающих стать рядом с нами, прийти нам на смену. Какой же он будет, завтрашний хоккей? Я всегда задаю себе этот вопрос, когда наблюдаю за маленькими хоккеистами на конкурсных отборах во Дворце спорта ЦСКА. Когда-то и мы приходили туда в надежде стать новыми Бобровыми, Майоровыми и Фирсовыми. Теперь у мальчишек другие идеалы — Мальцев, Якушев, Михайлов, Петров. А на кого будут равняться завтрашние хоккеисты? Какой тип хоккейного нападающего станет их идеалом? Кто ответит сейчас на этот вопрос!..

Валерий Харламов.

Опубликовано 17 Июл 2013 в 22:10. Рубрика: антология всего сайта ХОРОШЕЕ КИНО, Статьи про кино и не только. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.



Ваш отзыв